Atlas Monitor
Я живу в Касабланке с 2013 года и давно привык, что этот город любят не с первого взгляда. Но не думал, что найду подтверждение этому у самого Антуана де Сент-Экзюпери.
В 1921 году двадцатиоднолетний Антуан проходил в Марокко военную службу в 37-м авиационном полку. Здесь он учился летать, больше чем за двадцать лет до «Маленького принца», и регулярно писал маме во Францию.
Следы его в Касабланке можно найти до сих пор, и один из них совсем рядом со мной. Кафе «Пти Пусе» (Le Petit Poucet, по-русски «Мальчик с пальчик») стоит недалеко от моего дома, по соседству, на тогдашнем бульваре де ла Гар, нынешнем бульваре Мохаммеда V. На стене там висит в рамке его письмо на фирменном бланке заведения, с рисунком на полях. Оно более позднее: год на нём выведен от руки неразборчиво, больше всего похоже на 1926-й. Как раз осенью 1926 года Сент-Экзюпери поступил пилотом на почтовую линию Латекоэра из Тулузы в Касабланку и, приземлившись, ждал ужина в «Пти Пусе» с карандашом в руках. А ещё в городе рассказывают о забегаловке у маяка Эль-Ханк, которую держала дородная француженка: он писал письма и там. Через несколько лет на этом месте откроется ресторанчик, из которого вырос нынешний Cabestan.
В письме, которое я здесь публикую, он рассказывает, как съездил в Касабланку. Скажу честно: любимым городом она для него, к сожалению, не стала. Он бродит по узким улочкам старой медины «со своим одиночеством», торгуется за золотые бабуши, видит на улице сцену, от которой у сегодняшнего читателя стынет кровь, и тоскует по траве и цветущим яблоням. Удивительно другое: сто лет спустя узнаёшь почти каждую деталь. Те же переулки, по которым можно идти только поодиночке. Те же бабуши в лавках, словно ждущие своей Золушки. А в казарме у него пёс по кличке Блэк, граммофон со старыми мотивами и графитовый карандаш Конте, в котором он вдруг узнал своё призвание.
Письмо вошло в посмертный сборник «Lettres à sa mère» («Письма к матери», издательство Gallimard). На русский я перевёл его сам.
«Дорогая мамочка!»
Дорогая мамочка!
Получил от Вас посылку с носками и бархатистым свитером. Он укрощает утренний ветерок, и эти две тысячи метров высоты кажутся теперь куда милосерднее. Он греет меня, как материнская любовь, да он и есть её воплощение.
Я открыл в себе то, для чего, оказывается, был рождён на свет: карандаш.
Графитовый карандаш Конте. Я накупил альбомов и, как умею, зарисовываю в них сцены нашего житья-бытья, улыбки товарищей или нескромное любопытство пса Блэка, который всячески передо мной заискивает, лишь бы подглядеть, что это я там собираюсь рисовать.
Я пришлю Вам альбом, но с одним условием (о, мама!): чтобы Вы непременно вернули его мне обратно…
Шёл дождь. Да ещё какой! Шумело, словно горный поток. Вода, впрочем, тотчас же отыскала свою извечную дорогу сквозь щели в нашей крыше и просочилась меж досок, которые начальство в своём благочестивом попечении всё никак не удосужится пригнать поплотнее. Сны нам снились дивные: вода текла прямо в рот, словно вино в тридевятом царстве.
Решительно, Ваш свитер греет на диво. Благодаря ему у меня теперь довольный, почти сияющий вид человека, которому славно живётся, и этакий самодовольный вид, который мне чрезвычайно к лицу.
Вчера я был в Касабланке. Сперва я прогулялся со своим одиночеством по арабским улочкам: там оно не так тяготит, потому что ходить по ним можно только поодиночке.
Я торговался с белобородыми евреями, покупая их сокровища. Они стареют среди золотых бабушей и серебряных поясов, сидя по-турецки и принимая благословенные приветствия своих пёстрых покупателей.
Какая судьба может быть ослепительнее!
Видел я, как по этим переулкам водили убийцу. Его били и заставляли выкрикивать своё преступление перед степенными еврейскими торговцами и маленькими фатмами, закутанными в покрывала. Плечи у него были вывихнуты, череп проломлен. Зрелище было в высшей степени назидательное и душеспасительное. Он весь был залит кровью. Вокруг вопили палачи. Ткани, в которые они были облачены, колыхались, и каждая кричала своим ярким цветом. Это было варварство, и это было великолепно.
Маленьким золотым бабушам не было до этого никакого дела, как и серебряным поясам. Были среди них такие крохотные, что им ещё долго предстояло дожидаться своей Золушки, и такие роскошные, что впору разве какой-нибудь фее… Боже мой, какие же прелестные ножки должны быть у неё!
И вот, покуда маленькая бабуша поверяла мне свою мечту (ведь золотым бабушам нужны мозаичные ступени), какая-то незнакомка под покрывалом принялась за них торговаться и унесла их с собой. Я успел разглядеть лишь два огромных глаза… Желаю тебе, о золотая бабуша, чтобы она оказалась самой юной из принцесс и жила в саду, полном фонтанов…
Но мне страшно. Я думаю о том, сколько прелестных юных девиц едва не выдали замуж за мерзких, глупых и уродливых мужей единственно из-за скупости их дядюшек. Замолчите, мой пёс Блэк, вы ничего не смыслите в подобных делах.
Милая моя мамочка, сядьте под цветущей яблоней, раз уж говорят, что во Франции они теперь в цвету. И хорошенько поглядите вокруг за меня. Там, верно, всё зелено и прекрасно, и всюду трава…
Мне недостаёт зелени. Зелень есть пища духовная: она хранит кротость нрава и безмятежность души. Отнимите этот цвет у жизни, и человек очень скоро очерствеет и озлобится. Хищные звери угрюмы нравом единственно оттого, что не проводят всю жизнь, развалясь брюхом на люцерновых полях.
А я, как встречу какой-нибудь куст, срываю несколько листочков и прячу в карман. Потом, у нас в общей казарме, я достаю их…
[Далее в оригинале текст повреждён.]
…и бережно перебираю в руках…
Всё кругом зелено.
Как раз сейчас играет граммофон.
Да, он крутится, и, клянусь Вам, все эти старые мотивы причиняют боль. Они слишком нежны, слишком ласковы, мы слишком часто слышали их там, дома. Они возвращаются, как наваждение.
Весёлые мотивы звучат с жестокой насмешкой. Эти обрывки музыки трогают до глубины души. Я невольно закрываю глаза: народный танец, и вот уже видишь старые брессанские сундуки, натёртый до блеска паркет… Или «Манон»…
Странное дело: когда слышишь такие мотивы, озлобляешься, точно бродяга, что глядит вслед проезжающим богачам. Вся эта музыка слишком живо напоминает о счастье.
А есть мотивы, которые утешают…
О, мой дорогой Блэк, перестаньте лаять: я ничего больше не слышу. Вы и не знаете, мама, что это такое.
Целую Вас крепко-крепко, милая моя мамочка, со всей нежностью. Милая мамочка, пишите мне поскорее и почаще.
Перевод с французского: Алекс Бего
Что осталось от той Касабланки
Почти всё, что он видел, можно найти и сегодня. В старой медине по-прежнему торгуют бабушами, и детские пары в лавках действительно крохотные. «Пти Пусе» стоит на бульваре Мохаммеда V, а Cabestan у маяка Эль-Ханк, который зажгли летом 1920 года, всего за год до того письма. Зелени в городе с тех пор стало больше, но тоску по французской траве я понимаю: после долгого марокканского лета её чувствует каждый, кто приехал сюда с севера.
Сент-Экзюпери вернулся в Марокко через пять лет, уже пилотом почтовой линии, и Касабланка для него снова стала точкой на маршруте, а не домом. А о том, как выглядела тогда главная улица города, где стоит «Пти Пусе», мы подробно рассказывали в материале «Бульвар де ла Гар». О рисунках в «Пти Пусе» писал журнал AramcoWorld в статье о марокканских следах «Маленького принца». А в 1927 году его отправили на самый край марокканской Сахары: о полутора годах на станции Кап-Джуби, нынешней Тарфае, читайте в статье «Сент-Экзюпери в Кап-Джуби».
🧳 Практическая сторона: на нашем портале Morocco24x7
📍 Касабланка на весь день с гидом-фотографом: медина, бульвар Мохаммеда V и старые кварталы города, который видел молодой Сент-Экзюпери
