Синька: город, который сначала нарисовали

У брокантёров Касабланки иногда попадается странная бумага: плотный лист глубокой синевы, по которому белыми линиями бегут фасады, лестницы и балконные решётки. Это не гравюра и не открытка. Это чертёж, отпечатанный солнцем. Когда-то таких листов в городе были тысячи: нынешняя Касабланка существовала на них раньше, чем в камне.

Забава сэра Джона

В 1842 году английский естествоиспытатель Джон Гершель придумал процесс, который назвал цианотипией. Рецепт почти кухонный: покрыть бумагу смесью двух железосодержащих реактивов, цитрата железа аммония и красной кровяной соли, высушить в темноте, положить сверху предмет или полупрозрачный оригинал и вынести на солнце. Затем просто промыть лист водой. Там, где свет коснулся бумаги, проявляется глубокая синь, та самая берлинская лазурь. Там, где лежала тень, остаётся белизна. Ни камеры, ни объектива, ни серебра: только свет, железо и вода.

Для самого Гершеля это была изящная забава, ещё один опыт в длинном ряду экспериментов со светом. Он едва ли догадывался, что подарил миру технологию, которой следующие сто лет будут размножать чертежи мостов, вокзалов и целых городов.

Гербарий в синем

Первой поняла, что забава годится для дела, ботаник Анна Аткинс. Уже в 1843 году она положила на пропитанную реактивами бумагу водоросли из своей коллекции и напечатала первую в мире книгу с фотографическими иллюстрациями: белые силуэты растений на синем поле, точность, недоступная гравёру. Мост от ботаники к технологии был переброшен: выяснилось, что цианотипия умеет главное, копировать без искажений.

Из двух железных процессов выжил синий

Взрослая жизнь синьки началась в 1872 году, когда парижская фирма Marion & Cie поставила светочувствительную бумагу на фабричный поток под именем «ферро-прусиатная». У неё был серьёзный конкурент: Альфонс Пуатевен разработал ферро-галловый процесс, дающий чёрную линию по белому полю, привычную глазу имитацию туши. Казалось бы, все шансы у чёрного. Но история распорядилась иначе: из двух железных процессов выжил синий, и чертёжные бюро всего мира заговорили на языке белых линий по лазурному полю.

Английский язык сохранил память об этой победе лучше всех. Слово blueprint, синий отпечаток, там до сих пор означает любой план и проект вообще, от чертежа моста до стратегии компании. Каждый раз, когда о чём-то говорят «это наш blueprint», сквозь фразу просвечивает всё та же берлинская лазурь.

С 1870-х до 1940-х, семь десятилетий подряд, синька оставалась основным способом скопировать чертёж. Не единственным: рядом жили та же ферро-галловая бумага и процесс Пелле, появившийся в 1877 году, а с 1920-х набирала силу диазотипия. Были и машины: первую копировальную машину для синьки показали ещё на Всемирной выставке 1876 года. Но суть не менялась десятилетиями, и её стоит сформулировать точно: копию чертежа делал свет. Кальку накладывали на светочувствительный лист, выставляли на свет, промывали, и будущий мост, вокзал или доходный дом выходил из воды белым по синему.

Город, нарисованный раньше, чем построенный

Ровно на эти десятилетия пришёлся звёздный час Касабланки. Анри Прост чертил план города, Мариус Буайе застраивал его ар-деко, и каждый проект проходил один и тот же путь: рука чертёжника, калька, светочувствительный лист, солнце, вода. Кварталы, которые сегодня обходишь за час, существовали стопками синих листов задолго до первого камня. Проектное бюро тех лет работало как маленькая типография: оригинал чертили один раз, а дальше его размножало солнце, лист за листом, для подрядчика, инженера, городской управы. Город сначала нарисовали, и лишь потом построили. Размечать и строить этот город помогали и русские беженцы: бывшие офицеры армии и флота Врангеля работали в протекторате топографами и инженерами, а о том, как они оказались в Марокко, рассказывает diasporamaroc.ru.

Сцена при этом не была одноцветной. Главпочтамт Адриена Лафорга (1918-1920) выдержан в каноническом неомавританском стиле. Иммёбль Маре Ипполита Жозефа Делапорта (1932) на бульваре Мохаммеда V смешал неомореск с неоклассикой и штрихами ар-деко и накрыл угол куполом в бирюзовом зеллидже. А самым последовательным голосом ар-деко стал Буайе: его резиденция Ассайаг (1930-1932) поднимается корпусами уступами, терраса над террасой. Протекторат тогда вообще строил с размахом: чего стоили одни морские бассейны, которыми колониальная администрация застроила марокканское побережье. И у каждого из этих сооружений где-то в бюро лежал свой синий двойник.

Белым по синему, синим по белому

После войны слово «синька» тихо переехало на другую технологию: диазокопии, где линии выходят синими по белому полю. Отсюда простое правило для охотников за старой бумагой. Белый лист с синими линиями: послевоенная копия. Глубокий синий лист, по которому чертёж бежит белым: довоенная школа, та самая, солнечная. Если у брокантёра в стопке вам попался такой, скорее всего перед вами ровесник касабланкского ар-деко.

Солнце возвращается на крышу

У этой истории есть живое продолжение. На крыше резиденции Ассайаг, того самого дома Буайе с террасами, сегодня снова печатают синькой. Те же два железосодержащих реактива, та же вода, то же касабланкское солнце. Только теперь по синим листам расходится не проект будущего здания, а портрет уже построенного: авторская прогулка по ар-деко Касабланки заканчивается печатью цианотипии на той крыше, ради которой когда-то и чертили синие листы. Отпечаток, как и при Гершеле, проявляется в обычной воде. Здание рисует уже не чертёжник. Его рисует солнце.

А ещё в подъездах, которые тогда чертили на синьке, до сих пор находятся вещи, пережившие своих хозяев. На одном из почтовых ящиков в центре города висит латунная табличка с русским именем: с неё началась история Василия де Грамби, факира и хироманта Касабланки.

В этом, пожалуй, и мораль. Города стареют, технологии умирают, слова меняют значение. Но Касабланке повезло: способ, которым её нарисовали, можно повторить на её собственной крыше. Достаточно двух реактивов, воды и солнца, которого здесь всегда было больше, чем бумаги.

---