Магриб: слово, которое тысячу лет означало «закат», пока из него не сделали регион

На французских картах 1830 года, в год высадки в Алжире, региона под названием Магриб не существует. Там написано Barbarie, Варварийский берег. На картах 1930 года, к столетию завоевания, Магриб есть везде: в школьных атласах, в научных журналах, в названиях университетских кафедр. За эти сто лет ни один камень в Северной Африке не сдвинулся с места. Изменилось только то, как её описывали, и этого хватило, чтобы на карте появился регион.

Сторона света, а не страна

Арабская география выросла из простого телесного жеста: встать лицом к восходу. Если смотришь на восток, юг оказывается справа, север слева, и стороны света получают имена по рукам.

Отсюда Йемен, от аль-ямин (al-yamīn), «правая сторона». Отсюда же Биляд аш-Шам, историческое название Сирии и Леванта, буквально «страна левой стороны». Логика эта старше самого арабского языка: уже во втором тысячелетии до нашей эры в архивах города Мари фигурируют кочевые объединения Бану Ямина, «сыновья правой стороны», и Бану Сималь, «сыновья левой».

Восток при таком взгляде это аш-шарк, то, что восходит. Запад, то, что уходит за горизонт, это аль-гарб. Слово осело в европейской топонимике: португальский Алгарве это бывший аль-гарб, западная окраина мусульманской Испании. В самом Марокко Гарб это название плодородной равнины между Рабатом и Танжером.

Добавьте к корню арабский префикс ма-, указывающий на место и время действия, и получится Магриб: место, где садится солнце. Никакого народа, никакой культуры, никакой общей судьбы в этом слове нет. Есть направление.

Три Магриба, и все относительные

Здесь черновик этой статьи содержал ошибку, которую стоит назвать вслух, потому что она кочует по русскоязычным текстам: будто слово «Магриб» впервые появляется в XII веке у картографа аль-Идриси. Это неверно примерно на три столетия.

Аль-Якуби, умерший в 897 году, описывает Магриб в «Китаб аль-булдан», первом систематическом опыте исторической географии в арабской традиции. Ибн Хаукаль в «Сурат аль-ард» (977 год) первым даёт развёрнутое географическое описание стран мусульманского запада. Аль-Идриси, работавший при дворе сицилийского короля Рожера II, знаменит другим: его карта 1154 года, ориентированная югом вверх, стала самым известным изображением этого мира. Первооткрывателем слова он не был.

Средневековые арабские географы делили запад на три части:

• Аль-Магриб аль-акса (المغرب الأقصى), «крайний запад»: земли до Атлантики, примерно нынешнее Марокко.
• Аль-Магриб аль-авсат (المغرب الأوسط), «средний запад»: примерно нынешний Алжир.
• Аль-Магриб аль-адна (المغرب الأدنى), «ближний запад»: Ифрикия, то есть Тунис и Триполитания.

Обратите внимание на слова «ближний» и «крайний». Ближний по отношению к чему? К Багдаду, к Каиру, к центру, из которого смотрят. Это система координат, а не самоназвание. Житель Феса в XII веке не считал себя «магрибинцем» в смысле принадлежности к сообществу трёх стран, точно так же, как житель Лиона не считает себя «западноевропейцем» прежде, чем французом.

Почему Марокко и есть Аль-Магриб

Сегодня арабское название Марокко это просто Аль-Магриб (المغرب). Запад. Тот самый крайний запад из тройки аль-Идриси, только потерявший уточнение.

Европейское «Марокко» пришло другим путём: это искажённый Марракеш, город, который был столицей в момент, когда с этой страной начали устанавливать торговые и дипломатические связи. Имя столицы прилипло ко всей стране. По тому же принципу турецкое название Марокко это Fas, от Феса, другой старой столицы. Персидский и урду говорят Маракеш. А малайский пошёл за арабским: там страна называется Maghribi. Подробнее об этой веренице имён есть отдельный разбор названий Марокко.

Практическое следствие, о котором стоит помнить в разговоре: когда марокканец говорит «аль-Магриб», он имеет в виду своё государство, а не регион. И слово «магриби» в его устах означает марокканца, а не «жителя Магриба вообще».

Что в Магрибе действительно общее

Прежде чем разбирать, как регион «собрали», честно перечислим то, что связывает Марокко, Алжир и Тунис на самом деле. Связи есть, и они не выдуманы в Париже.

Амазигский пласт. Коренное население всей Северной Африки это имазиген, берберы. Живые берберские языки и обычаи сохранились в Марокко, Алжире, отчасти в Тунисе и Ливии. Об этом слое хорошо говорит берберский Новый год Йеннайер, праздник, которому действительно тысячи лет.

Язык. Арабские диалекты Марокко, Алжира и Туниса образуют отдельную группу, магрибинский арабский. Он настолько далёк от египетского и левантийского, что египтянин марокканскую речь на слух чаще всего не разбирает, а марокканец египетскую понимает хорошо: работает не родство, а телевизор.

Правовая школа. Весь Магриб следует маликитскому мазхабу, одной из четырёх правовых школ суннитского ислама. Карта маликитства не совпадает с регионом в точности, она шире и захватывает Западную Африку, но внутри Северной Африки она сплошная.

Кускус. Самое распространённое блюдо от Атлантики до границ Египта, где его сменяет рис. Кстати, знаменитую фразу «берберы это те, кто носит бурнус и ест кускус» приписывают Ибн Халдуну в каждом втором тексте о Магрибе. В «Мукаддиме» её нет.

И что его разрезает

А теперь разлом, который обычно проговаривают шёпотом.

В XVI веке Османская империя пошла на запад. Алжир и Тунис вошли в неё как эялеты, провинции под управлением янычарской верхушки, и оставались в орбите Стамбула около трёх столетий. Марокко устояло: сначала Саадиды, затем Алауиты отбили экспансию. Это единственная страна Северной Африки, никогда не входившая в состав Османской империи.

Три века отдельной административной, кулинарной и архитектурной истории не проходят бесследно. Разница видна даже в головных уборах: феска, из-за которой шли настоящие войны, это история османская, а не марокканская.

Второй неравномерный слой это андалусское наследие. После падения Гранады и особенно после окончательного изгнания морисков в 1609 году в Северную Африку ушли сотни тысяч человек. Они осели кварталами в Фесе, Рабате, Оране, Тунисе, принесли архитектуру, кухню и музыкальные традиции: аль-ала в Марокко, малуф в Алжире и Тунисе. До Ливии эта волна почти не дошла. «Единый Магриб» рассыпается уже здесь, без всякого участия французов.

Как Франция собрала из этого регион

Антрополог Абдельмаджид Ханнум (University of Kansas) в книге «The Invention of the Maghreb: Between Africa and the Middle East» (Cambridge University Press, 2021) разбирает, как из этого набора разрозненных территорий получилась одна единица.

Сразу оговорка, которую сам Ханнум делает настойчиво: изобретение это не создание из пустоты. Колониальная наука не выдумывала Магриб с чистого листа, она пересобирала уже существовавшее: переводила греческие, римские и арабские тексты, перерисовывала карты, писала историографию, археологию, лингвистику и этнографию. И это был процесс длиной больше века, примерно от высадки в Алжире в 1830 году до независимости, а не указ, подписанный в конкретный вторник. В интервью по поводу книги он формулирует так: Магриба ещё не существовало, хотя зародыш его уже можно было найти во французской науке XIX века.

Но чтобы изобрести Магриб, сначала надо было изобрести Африку.

До того как Васко да Гама обогнул континент, слово Ифрикия обозначало узкую полосу между нынешним Тунисом и Триполитанией, и происходило от имени берберского племени, которое финикийцы встретили при основании Карфагена. «Африканцем» называл себя Августин Блаженный, богослов из римской Нумидии. «Африканцем» звали Льва Африканского, уроженца Гранады. «Африканским» прозвали Сципиона, римлянина. Ни один из них не имел в виду континент: континента ещё не было.

Геоисторик Кристиан Граталу, автор книги «L’invention des continents», говорит об этом прямо: мы наследники сугубо культурного деления на Европу, Африку, Азию, Америку и Океанию, и ни одна из этих границ не является ни устойчивой, ни очевидной.

Дальше французский колониализм сделал два разреза. Он отделил Северную Африку от Африки к югу от Сахары, которую переименовали в «Чёрную». И отделил её от Ближнего Востока, который как отдельная зона был сконструирован после египетской экспедиции Наполеона. Сахара, тысячу лет работавшая как коридор караванной торговли, на новых картах превратилась в стену.

Раса как рабочий инструмент

Дальше в дело пошла наука, и это самая неприятная часть истории.

Путешественники начала XIX века, вроде Токвиля и Бербрюжера, описывали в Северной Африке пёструю мешанину народов и типов. Агенты колониальных Арабских бюро видели две категории: арабы и берберы. Военные и этнографы вроде Эжена Дома и Адольфа Ано на протяжении десятилетий достраивали эту рамку, опираясь на расовые теории Артюра де Гобино («Опыт о неравенстве человеческих рас», 1853-1855).

Берберу в этой конструкции отводилась роль коренного жителя, светлокожего, равнодушного к исламу и враждебного арабам. Берберские языки пытались породнить с баскским, лишь бы увести их подальше от семитской семьи. Араб получал роль пришельца и завоевателя, остановившего развитие края.

Вывод из такой схемы напрашивался сам: берберам нужна защита, а защитить их может только Франция. В Марокко это дошло до прямого законодательства. Берберский дахир от 16 мая 1930 года выводил берберские области из-под шариатских судов в пользу обычного права, и именно он поднял на ноги марокканское национальное движение: вместо раскола французы получили общего противника. Человек, при котором складывалась вся эта политика, оставил после себя и биографию посложнее школьной.

Магриб в итоге описывался как «белая Африка» в противоположность «чёрной», и как пространство без собственной истории. Египту досталась своя наука, египтология. Северной Африке не досталось ничего похожего: её прошлое проходило по ведомству классической древности, то есть по ведомству Рима.

Важно, что протест против этого деления звучал уже тогда. Исмаил Урбэн, переводчик и советник, выступал против изобретения «Кабилии» как отдельной этнической зоны ещё в XIX веке, когда схема только складывалась.

Слово, которое забрали обратно

Дальше происходит поворот, ради которого стоило всё это рассказывать. Колониальное понятие присвоили те, кто с колониализмом боролся.

Панарабские и панисламские идеологи середины XX века подобрали «Магриб» и сделали из него знамя регионального единства: раз уж нас описали как одно целое, будем одним целым, только на своих условиях. В 1989 году в Марракеше был учреждён Союз Арабского Магриба, куда вошли Марокко, Алжир, Тунис, Ливия и Мавритания.

Работал он недолго. Спор о Западной Сахаре развёл Рабат и Алжир, сухопутная граница между Марокко и Алжиром закрыта с 1994 года, полноценных саммитов Союз с тех пор не проводил. Организация существует на бумаге, а два крупнейших «брата» по единому Магрибу не могут проехать друг к другу по земле.

При этом на уровне людей слово прижилось намертво. Философ и исламовед Мохаммед Аркун в книге «Maghreb pluriel» (1984) отказывался сводить магрибинскую идентичность к трём официальным ярлыкам «арабское, исламское, берберское» и настаивал на множественности слоёв: берберского, греческого, римского, арабо-мусульманского, турецкого, французского. И отдельный сюжет: многие выходцы из Северной Африки рассказывают, что почувствовали себя магрибинцами только в европейской эмиграции, оказавшись в одном квартале с тунисцами и алжирцами.

Чей это в итоге регион

Получается история без простой морали, и это её лучшее свойство.

Слово «Магриб» арабское, ему больше тысячи лет, и никакой француз его не выдумывал. Но Магриб как единая политическая и культурная сущность, противопоставленная и Африке, и Ближнему Востоку, собран колониальной наукой, и собран под конкретную задачу. Потом его подхватили те, против кого он работал, и сделали частью собственной идентичности. Сегодня им пользуются все, включая тех, кто про Гобино и Арабские бюро никогда не слышал.

Альтернативы предлагались. «Северная Африка» звучит нейтрально, но это тоже координата, причём европейская. Берберский термин Тамазга, историческое имя земель имазиген, честнее по отношению к коренному населению, но политически заряжен не меньше.

Практический вывод для путешественника проще академического. Марокко, Алжир и Тунис различаются между собой сильнее, чем Испания и Португалия: кухня, диалект, архитектура, административные привычки. Опыт одной страны почти не готовит вас ко второй. А когда марокканец в разговоре говорит «аль-Магриб», он говорит про свою страну. Магриб как регион это карта, которую нарисовала империя и которая её пережила.

---