Василий де Грамби: русский факир, который сорок лет читал ладони Касабланки

В центре Касабланки есть подъезд, мимо которого проходят не глядя: мрамор и гранит на входе, чёрная кованая дверь со строгим геометрическим рисунком, винтовая лестница, подобно змее, обвивающая шахту лифта, а рядом с ней панно почтовых ящиков. На одном из ящиков привинчена латунная пластина, и на ней выдавлено VASSILY de GRAMBY, 4er Etage. Улица тогда называлась rue Clemenceau, сегодня это rue Abdelkader Mouftakar. Человека, чьё имя стоит на пластине, нет в живых пятьдесят восемь лет.

Три встречи с одной фамилией

Русская фамилия на французской улице марокканского города это ещё не сюжет, мало ли кто снимал квартиру в центре Касабланки в тридцатые годы. Второй раз та же фамилия попалась в списке похороненных на русском участке кладбища Бен М’Сик. Матвейчук де Грамби Василий Николаевич, родился 1 января 1886 года в Киеве, умер 19 декабря 1967 года в Касабланке. Адрес на момент смерти: 4, rue Clemenceau. Тот самый подъезд.

Третья встреча случилась в архивах. Полнотекстовый поиск по архивной марокканской прессе колониальных лет (Le Petit Marocain, La Vigie marocaine, L’Echo du Maroc, Maroc-matin, Maroc-presse) выдаёт около трёхсот пятидесяти выпусков с этой фамилией, с 1933 по 1955 год. Из объявлений, репортажей, рецензий и одного большого интервью складывается биография, которой хватило бы на троих: гипнотизёр, факир, хиромант, автор приключенческих романов и фантастики, отец балерины и тесть погибшего лётчика.

Всё, что было до Касабланки, он рассказал сам

Дар в нём, по его версии, разглядела цыганка под Киевом. Дальше идёт биография, собранная из лучшего материала своей эпохи: дядя, который берёт тринадцатилетнего с половиной племянника на охоту на тигра в Бенгалию; две кругосветки; пять лет в Индии и Тибете; беседа с императором Хайле Селассие; газетные упоминания в Сингапуре, Южной Африке, Греции, Египте.

Один эпизод он пересказывал охотнее прочих. В 1919 году на охоте его ранил тигр, и он застрял на два месяца в Бенаресе. Директор местного Института оккультных наук, восьмидесятичетырёхлетний господин Картчмамури, предложил ему прочитать студентам курс хиромантии и френологии, а однажды вечером подвёл к нему человека лет тридцати восьми: посмотрите, коллега, любопытные руки. Грамби срисовал ладони в блокнот, просидел над схемой до глубокой ночи и вычитал в ней трагедию, которая уже была и должна повториться, с самоубийством в финале. Поперёк линии самоубийства стояли три знака, которых он расшифровать не смог. Наутро старик сказал ему, что из ста профессионалов эти знаки заметит один, и что он, проживший восемьдесят четыре года, тоже за них не берётся. Уезжая, Грамби отказался от предложенной кафедры: «я был молод, любил путешествовать и был авантюрного склада».

В этом рассказе мимоходом проговорено то, что стоит целой главы: пока он лечился в Бенаресе и спорил со стариком о линиях руки, в России шла Гражданская война. Домой он не вернулся.

Из русского периода он вспоминал публичные лекции о самоубийстве и разгромный отзыв в одной из крупнейших газет «моей родины», подписанный «доктор П. С.»: оратор хорош, зал слушал не дыша, но чтобы всё это читалось по линиям руки, увольте. Спорил он тогда с психиатрами, ссылался на Бехтерева и на «Половую психопатию» Крафт-Эбинга и держался мнения, которое повторял потом всю жизнь: самоубийцы это не сильные люди, как принято думать, а слабые.

Касабланка, 1933: сначала появилась дочь

В марокканской прессе первым возникает не он. В июле 1933 года L’Echo du Maroc хвалит учениц мадемуазель Тамары Грамби. Светский справочник Maroc-mondain за 1934 год фиксирует её должность и адрес: преподаватель классического и ритмического танца в консерватории Касабланки, бульвар д’Анфа, 175. В январе 1936 года Maroc-matin печатает её биографию: ученица Анны Павловой, работала с Легатом, бывшим мэтром императорской школы в Петрограде, с Волининым из московского театра и с Фокиным, признание получила в Париже в 1923 году.

Дальше карьера идёт ровно. В январе 1935 года открывается собственная студия на rue Clemenceau, 2. 11 января 1936 года она даёт сольный вечер в Муниципальном театре. В 1938 году её назначают в консерваторию Рабата. Русские педагоги держали тогда в Марокко всю классическую школу танца, и это отдельный сюжет русской эмиграции в Касабланке.

И одна тихая деталь. До 1937 года газеты пишут фамилию просто: Gramby. С 1937-го появляется de Gramby. Дворянская частица приехала в Марокко на четыре года позже самой семьи.

Мастер тайны и его музыкальная варьете-компания

Чем он занимался до Марокко, объясняет предмет, всплывший в антикварной лавке Марракеша: афиша, красное с кремовым. «THE GREAT V. GRAMBY, MASTER OF MYSTERY WITH HIS MUSICAL VARIETY COMPANY». В левом верхнем углу оттиск парижской мастерской: Affiches Louis Galice, 99, faubourg Saint-Denis. Сегодня этот лист в Касабланке.

Афиша говорит больше, чем на ней написано. Во-первых, текст английский, а печать парижская: лист делали в Париже для англоязычного гастрольного круга, то есть для Британии, Индии, Южной Африки, Сингапура. Ровно та география, которую он потом перечислял журналистам. Во-вторых, иконография не фокусническая: ни карт, ни кроликов, ни ассистентки в блёстках. Тюрбан с самоцветом и эгреткой, палец у виска, а в верхних углах бородатый старец в чалме и всевидящее око, и оба мечут молнии. Так рисовали не иллюзионистов, а гипнотизёров и чтецов мыслей. В-третьих, на манжете у него запонка с полумесяцем и звездой.

Марокканская сцена продолжила ту же линию. В июне 1934 года Le Petit Marocain анонсирует «представления строго научного характера, основанные на личном магнетизме». 21 марта 1936 года La Vigie marocaine печатает репортаж из зала Centro Espagnol: полный зал, «знаменитый факир, вернувшийся из Индии» протыкает себе шляпной булавкой язык, ладонь и мышцу руки, а потом идёт с булавкой по рядам, объясняя нечувствительность концентрацией воли. Рядом реклама: «великий и знаменитый гипнотизёр V. Gramby», талисман на счастье каждому зрителю, «дважды объехал вокруг света» и просьба не путать его чисто научные опыты с вульгарными трюками.

Публика для такого в городе была. Касабланка тридцатых это порт, кабаре, кинотеатры, испанский клуб, французские офицеры, беженцы всех сортов и закрытый квартал, о котором город потом сто лет старался забыть. Факир из Индии с русским акцентом вписывался в этот пейзаж идеально.

Последний раз он выйдет на сцену в конце войны. С 29 декабря 1944 года студия Saint-Dié напротив кинотеатра Colisée три недели подряд зазывает на «знаменитого русского исследователя Вассили Грамби» с лекцией о силе и действии воли: пять лет в горах Тибета и Индии, «человек, который играет со смертью», в одной программе с Таней Гольской из русских балетов.

Кабинет на улице Клемансо

Настоящая перемена случилась раньше и тихо. В июне 1937 года в газетах появляется объявление совсем другого тона: «Connaissez les autres et vous-même», познайте других и самого себя. Профессор Б. Грамби, психо-френолог, хиромант, астролог, консультации на всех европейских языках. Сначала бульвар де ла Либерте, 114, потом rue Clemenceau, 2, а с 1945 года и до середины пятидесятых неизменный адрес: rue Clemenceau, 4. Тот же дом, где студия дочери. Эти объявления будут выходить почти еженедельно пятнадцать лет подряд.

Человек со сцены стал человеком с приёмом, и вот тут начинается неожиданное. Профессиональный кодекс, который он излагал в газетах, выглядит приличнее, чем у некоторых лицензированных профессий.

Никогда никого не обескураживать. Если в руке читается операция, тяжёлая болезнь или смерть, твоя обязанность найти там же и то, что даёт человеку опору. «Мы не должны быть Кассандрами, вестниками несчастья. Если бы мы ими были, я первый потребовал бы закона, запрещающего нашу профессию».

Увидел болезнь, отправляй к врачу, а не к знахарю. Дело запутанное, отправляй к комиссару полиции своего квартала: он говорил это клиентам буквально и, судя по интервью, не в шутку. Родителям о ребёнке говорить правду, даже когда она им не понравится. С отвращением он рассказывал о коллеге, который переписал безнадёжного четырнадцатилетнего мальчишку в бумажного гения, потому что отец мальчишки только что купил две газеты и метил в депутаты, а у самого коллеги «жена и четверо детей».

И постоянная война с шарлатанами. Он с наслаждением пересказывал объявление «принца Сайдара, великого марабута Африки, прибывшего из Индии», который обещал богатство, здоровье и любовь за три почтовые марки: «Я пять лет прожил в Индии и знаю её экономическое положение. Как вышло, что правительство отпустило такого гения?» Клиенту, предложившему поделить пополам выигрыш в лотерею, он отвечал вопросом: если бы я в самом деле видел выигрышный номер, зачем бы мне с кем-то делиться? Его собственная формула звучала так: «Наивность людей неизмерима. И это грустно».

Была у него и своя коронная история, из тех, что рассказывают всю жизнь. Он предупредил директора газеты La Presse Marocaine, господина Бюссе, чтобы тот остерегался воды. Бюссе пожал плечами: я не увлекаюсь водным спортом. Бюссе погиб от воды.

Ночь на 24 октября 1944 года

В ту ночь он работал в кабинете до двух. Лёг, погасил свет в четверть третьего, уснул сразу и услышал во сне телефонный звонок. Подошёл, снял трубку и узнал голос зятя, французского командира эскадрильи тяжёлых бомбардировщиков «Ланкастер», который был в этот момент в Англии. Успел разобрать только «Папа, это я, Жан», дальше в трубке затрещало, из неё ударило пламя, и ему показалось, что горит весь провод. Всё заняло несколько секунд. Он вскочил, зажёг свет: часы показывали половину третьего.

2 ноября 1944 года его дочери сообщили из министерства авиации, что экипаж командира Жана Симона пропал без вести. Позже в Париже уточнили: снаряд разорвал самолёт в ночь с 23 на 24 октября, во время налёта на Эссен.

Он напечатает этот эпизод только через восемь лет, в июле 1952 года, в колонке о вещих снах, и закончит честно: «Впечатление было такой силы, что я до сегодняшнего дня спрашиваю себя, был ли это сон или объективная телепатическая передача».

Дальше в бумагах остаются две сухие строчки, которые бьют сильнее любого рассказа. В октябре 1952 года вывеска танцевальной студии в том же доме читается уже так: «Tamara de Gramby-Simon». А второе издание его романа о сибирской семье Наливайкиных выправила Tamara Jean Simon. Вдова взяла имя мужа и оставила его при себе навсегда.

Романист в шестьдесят и колонка в женской рубрике

Весной 1945 года, через несколько месяцев после гибели зятя, шестидесятилетний хиромант дебютирует как писатель. 11 апреля La Vigie marocaine и 12 апреля Le Petit Marocain анонсируют «Приключения графини Врунофф». В июне книга «в продаже во всех книжных магазинах», а 27 июня выходит рецензия: короткий роман, полный действия и юмора, за которым следуют несколько драматических новелл, показывающих разнообразие воображения автора. Издательство касабланкское. В 1946 году оно же выпускает «Тайну сибирской семьи Наливайкиных», большой приключенческий роман, переведённый с русского.

Переведённый: он всю жизнь писал по-русски и отдавал переводить. «Жаль, что я вынужден писать по-русски и потом переводить свои книги», сказал он журналисту в 1952 году, провожая того до двери. Впрочем, переводчик был под рукой, французский его дочери был безупречен.

Список его книг, напечатанный в газете, сам по себе портрет: «Приключения журналиста Билли на планете Марс», «Рай запада», «Облезлый лев в овечьей шкуре», «Человек, который перепробовал 36 стульев», «Законы дна», «Тайна заклинателя змей», «Жизнь светского танцора из Вифлеема», «Секта людей-леопардов». Марсианский роман, между прочим, обеспечил ему посмертную известность в узком кругу: в 1994 году его вспомнил бюллетень французских любителей старой фантастики.

1952 год стал вершиной его респектабельности. С апреля по июнь Le Petit Marocain печатает на женской странице цикл «Хиромантия» со знаком copyright by Vassily de Gramby et «Le Petit Marocain»: половина текста это учебник со схемами холмов и линий, половина мемуары. Редакция в рубрике ответов читательницам советует сходить к профессору на улицу Клемансо. В декабре 1951 года Maroc-presse печатает его прогноз на год: звёзды видят будущее в розовом свете, войны в Европе не будет.

А в конце ноября 1952 года Maroc-presse даёт большой портрет в серии о медиумах, астрологах и хиромантах Марокко. Журналист Рене Деру описывает его так: круглая голова, стриженная ёжиком, очки, усы, трубка, «если это не генерал Дуракин, то его младший брат»; самый сердечный человек из всех, кого он знает; говорит по-французски с таким акцентом и такими славянскими оборотами, что собеседник при первой встрече теряет ровно половину слов. Там же приведено полное имя: Vassily Nicolaïvitch Matveitchouk de Gramby, сорок пять лет в профессии, из них девятнадцать в Марокко.

И совсем рядом, в номере Le Petit Marocain от 9 декабря 1952 года, в рубрике детских писем Деду Морозу: «Не знаю, положено ли четырнадцатилетним получать игрушки, но ты ведь знаешь, что во всём мире, и малыши, и молодые, и старики, все ждут этого вечера». Подпись: Феликс де Грамби, 14 лет, 4, rue Clemenceau.

Что здесь правда

Теперь посчитаем. В апреле 1952 года Le Petit Marocain пишет, что он обосновался в Касабланке в 1929 году. Сам он в ноябре того же года говорит про девятнадцать лет в Марокко, то есть про 1933-й, и пресса подтверждает именно 1933-й: раньше в газетах этой семьи нет. В начале апреля у него «сорок лет практики», в мае, пять недель спустя, уже сорок пять. В том же мае он пишет о себе «тридцать три года как отец и дед», из чего следует, что первый ребёнок родился около 1919 года, но дочь к 1923 году уже получила признание в Париже. Фамилия Матвейчук по дороге превратилась в де Грамби, частица приехала в 1937 году. А в кладбищенской карточке дата рождения стоит первого января: то самое первое января, которое ставят человеку, чьи метрики остались в другой стране и в другую эпоху.

Из этого не следует, что перед нами жулик. Из этого следует ровно одно, сочинена была рама, а не содержимое. Всё, что он рассказывал о себе, непроверяемо, и всё, что проверяется по документам, оказывается прозаичным и точным. Адреса совпадают. Даты объявлений совпадают. Гибель зятя над Эссеном подтверждается. Кладбищенская карточка сходится с почтовым ящиком. Он выдумал себе биографию ровно в том объёме, в каком её требовала афиша, и ни строчкой больше. Эмиграция вообще редко живёт с подлинными бумагами: Изабель Эберхардт в этом смысле его прямая родня, только сочиняла себя в обратную сторону, из европейки в кочевника.

Участок 51

Он умер 19 декабря 1967 года в Касабланке, восьмидесяти одного года, по тому же адресу: 4, rue Clemenceau. Тридцать четыре года в Марокко, из них последние одиннадцать в стране, которая успела стать независимой.

О смерти 23 декабря заявил не родственник, а сотрудник похоронного бюро, тридцатидвухлетний француз Кристиан Лабори; запись принял офицер марокканского ЗАГС Ахмед Добли Беннани. В графе гражданства стоит «советское»: составители картотеки русских захоронений осторожно предполагают, что он мог быть среди тех эмигрантов, кто в поздние годы получил советский паспорт через консульство СССР в Алжире. Похоронен на русском участке кладбища Бен М’Сик, участок 51.

На том же участке лежит его жена, Мария Панова, 1890 года рождения. Она пережила мужа на четырнадцать лет и умерла в 1981 году. В трёхстах пятидесяти газетных выпусках, где мелькает эта фамилия, её нет ни разу. Об этой семье, о дочери-балерине из школы Павловой и её муже-лётчике, мы рассказали отдельно.

Пластина на месте

Подъезд дома 4 по бывшей rue Clemenceau. Фотографии автора.

Человек, который, по собственному счёту, разобрал больше трёхсот тысяч чужих ладоней и видел в них операции, суды, внезапные смерти и линии, обрывающиеся на середине, оставил о себе учётную карточку с формальной датой рождения, номер участка на кладбище и латунную пластину на почтовом ящике.

Пластина на месте. И на ней, если присмотреться, выдавлена ошибка: 4er Etage вместо 4e étage. Французский, на котором он говорил с таким акцентом, что журналист терял половину слов, так и остался ему чужим языком, даже на его собственной табличке. Касабланка тех лет принимала любую биографию, если она была хорошо рассказана, и бумаг не спрашивала: город и сам был тогда молодым, его сначала нарисовали на синьке, а потом построили. Разница только в том, что чертежи сохранились в архивах, а человек оставил после себя латунную табличку с орфографической ошибкой. Этого хватило, чтобы через пятьдесят восемь лет я остановился в чужом подъезде и начал задавать вопросы.

---